Художественный руководитель приморского театра им. Горького Ефим Звеняцкий раскрыл секреты своего режиссерского успеха, рассказал, почему с годами становится меньше друзей, и объяснил, почему он никогда не посещает современные храмы искусств. Подробнее о жизни известной персоны в Приморском крае и о том, как бывший тракторист стал самым влиятельным человеком в культурной жизни региона.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

"Театр и личная жизнь непредсказуемы"

 

— Скажите, кто, когда и при каких обстоятельствах установил, что у маленького Фимы Звеняцкого талант актера?

 

— Я думаю, что в те времена это устанавливал Господь Бог. Он благословил меня, мальчика из села Амурзет, дальше которого нигде уже не живут. Я приехал в этот, слава Богу, открывшийся тогда институт искусств, и совершенно непонятно почему оказался в числе студентов. Совершенно непонятно, потому что мы жили достаточно трудно. Это была деревня — холодная, далекая, но, наверное, природа и родители подарили мне внешность. В те годы я был красивым мальчиком. И поскольку в театре существует амплуа, то я, наверное, был бы такой Ромео, герой-любовник. И вот на меня педагог обратила внимание, хотя в те годы был определенный процент поступления евреев в институты – 5%, и я уже не попадал в набор. Но поскольку я, наверное, внешне был благополучным молодым человеком, профессор Вера Сундукова, приехавшая из Ташкента, взяла меня в институт. И я оказался на одном курсе с Сашей Михайловым и Юрой Кузнецовым, которых знает сейчас вся страна.

 

— Вам часто впоследствии приходилось сталкиваться с пресловутым пятым пунктом?

 

— Мне повезло, я больше никогда в жизни с ним не сталкивался. Эта тема для меня была исчерпана. Только один раз, когда я поехал в Москву и поступил на режиссерские курсы, и закончил их, собралась большая комиссия… "Как фамилия? Звеня-я-я-цкий? – говорил замминистра, – Еврейская автономная область…" И я видел, что вызываю большое удовольствие. Но там оказался начальник управления театров Демин, который принимал у меня диплом здесь, в институте искусств. Он был председателем ГЭКа и на слова "Еврейская автономная область" он вдруг сказал: "Да там одни китайцы живут, это на Амуре". Это вызвало у всех смех, и я получил тогда лучший театр, о котором мог только мечтать — Городской театр Комсомольска-на-Амуре. Но идея была другая, параллельно здесь во Владивостоке курс выпускников — Александр Иванович Запорожец и 16 человек — ждали меня. Мне нужно было получить любой театр, из-за этого я уехал на

режиссерские курсы, оставил супер-режиссера Табачникова, лучшего режиссера России. И вот я забрал тогда театр и 16 актеров, среди которых артисты труппы театра Горького — Славский, Сергияков, Запорожец, Тимошенко, с ними я уже 40 лет. Представляешь, какая доля?

 

— Не верится, что 40 лет можно быть с одним коллективом, тем более, с творческим, и сохранить его костяк. Это огромный срок, целая жизнь, в течение которой всякое случается...

 

— Это как с женой. 40 лет иногда и невозможно прожить, а иногда — за счастье. Вообще, театр и личная жизнь непредсказуемы. Я выбрал себе долю человека, которого в свое время похоронили бы за оградой кладбища, потому что мы — скоморохи, шуты. Может быть, это сегодня и помогает мне скоморошничать – те люди, ради кого я валяю дурака, артисты, с кем я 40 лет вместе. Бывают и измены, и предательства, бывают со стороны друг друга неточности и обиды. Но есть то, ради чего ты тут присутствуешь — театр.

 

"Театр – не место для материального благополучия"

 

— Вы как-то сказали, что если Господь дал человеку талант, то этот талант должен реализовываться. Вот вам, человеку из далекого села Амурзет, дан талант по рождению, но жизнь же по-разному могла сложиться – не взяли бы в институт искусств, да и вообще до города тогда могли не доехать, "где родился, там и пригодился" — многие так живут. Как бы тогда свой талант реализовывали?

 

— Не знаю… Вообще талант, как говорил Владимир Ильич Ленин, собственность государственная и расхищению не подлежит. Ты сам себя определяешь, что ты талантлив, ты незаменим, тебя ждут на подмостках сцены. И когда приходишь в институт, ты себе это иллюстрируешь и создаешь. У меня было почитание вуза, который я увидел, потому что он назывался "Институт искусств". После профессии, которую я получил по окончанию школы – тракторист-слесарь, я благодарил Господа Бога и родителей, весь белый свет, что прикоснулся к граду Владивосток. Я первый раз город увидел, рельсы первый раз увидел, когда было 14 лет. До нас поезда не ходили. Сейчас это вызовет юмор, насмешку, иронию, издевательство, но я тогда опустился на колени и просто погладил рельсы. Я не поверил, что я их вижу.

У меня было стремление сделать все, чтобы остаться, чтобы не проиграть, потому что в деревне знали… "Ох, Фима поехал! Он артистом будет", — ходила моя мама по селу и громко так говорила.

 

— Стыдно было бы вернуться?

 

— Нет, потому что я бы не вернулся. Я бы не покончил жизнь самоубийством, но таких чувств не смог бы перенести. Может быть, я бы изменился, может быть, запил, бесконечное количество раз влюблялся и, наверное, разводился, но чего-то полезного вряд ли мог принести в селе, в котором родился.

 

— Чем измеряется успех режиссера? Это аншлаги, овации, звания или что-то другое? Ваша труппа, те, с кем вы прошли этот большой творческий путь — сейчас сплошь заслуженные и народные артисты. Это успех?

 

— В том числе. Другое дело, что это не надо возводить в ранг твоего личного благополучия. Всегда существует команда. В Комсомольске-на-Амуре, когда привез туда всех, я думал, что это будет рождаться как "Современник". Потому что "Современник" собрался и поставил тогда спектакль "Вечно живые", который стал для всей страны событием. И я тогда поставил этот спектакль в Комсомольске, но я не понимал, что в одну и ту же воду не войдешь. Мы тяжело жили, по несколько человек в квартирах, надо было устроить всех людей, согреть и сохранить. Ты хочешь получать зарплату хорошую? — Ты не туда попал. Театр — не место для материального благополучия.

 

— Материального благополучия нет, условий нет. А что есть?

 

— Ничего нет, есть только ответственность. Но есть твоя Света Салахутдинова, Саша Славский, Володя Сергияков, Саша Запорожец. Ты каждый день думаешь, что они должны сыграть, чем их занять, потому что годы актерские пролетают так быстро, а режиссерские возможности точно так же уступают времени, в котором живешь. Хотя говорят про внутренний багаж, возраст, но ты торопишься, потому что уже не повторится грандиозная актриса Света Салахутдинова, не повторится Саша Славский и те, кого я перечислил сейчас. И тогда ты стремишься немедленно успеть, ставишь огромное количество спектаклей, чтобы они выходили каждый раз на сцену и слушали эти аплодисменты. И только потом появляются звания — Заслуженный, Народный артист России. И вот сейчас меня окружают Заcлуженные и Народные артисты России. И сейчас это выступает мне утешением, что я не зря путешествовал.

 

Многие говорят, что надо вовремя уйти, а я все жду, когда это "вовремя" наступит"

 

В феврале в этом самом кабинете вы брали интервью у историка моды Александра Васильева, которое, кстати, посмотрели уже почти 30 тысяч человек. Тогда вы сказали, что не присутствуете в соцсетях. Не прошло и года, а вот уже и в Instagram есть профиль, и в Facebook. Как вам там живется?

 

— Думаю, что это из-за Васильева такое количество просмотров, не из-за меня, конечно. Да, я завел себе и Facebook, и Instagram. В соцсетях, конечно, пишут разное.

Вот, например, некоторые возмущаются: "Это неправильно, доколе он уже будет сидеть в этом театре!" Это настроения тех людей, которых я убрал из театра или попросил уйти, или не договорился о том, что мы можем работать в одном эшелоне. Время сейчас очень быстрое, скоротечное, многие говорят, что надо вовремя уйти, а я все жду, когда это "вовремя" наступит.

 

— Я все время смотрю на моих пацанов-актеров, актрис, но ты владеешь какой-то другой историей, которая называется "профессия режиссер". Можно поставить спектакль "Крейсера", который по объяснимым причинам нравится зрителям, но завтра ты ставишь "Палата бизнес-класса", чтобы люди хотя бы получали зарплату и им кушать было на что. Чтобы броситься в "Дядюшкин сон", надо пройти через юмор, балаган, комедию.

 

— Помните, был такой советский композитор Арно Бабаджанян? Сначала он писал академическую музыку, и его замечали и ценили великие композиторы. А потом перешел на попсу, стал поэтом-песенником, и коллеги стали его упрекать в пошлости. Знаете, что он ответил? "Чем пошлее, тем башлее". Вы согласны с ним?

 

— Нет. Не хочу говорить "башли", не хочу говорить "пошлость", чтобы это опрокидывалось в зрительный зал. Про меня могут говорить – скучно, неинтересно, надо что-то сделать от левого уха, надо поставить опыт. Я не занимаюсь опытами, я занимаюсь классическим русским, психологическим театром. Школа, в которой я видел Эфроса, Товстоногова, в ней не могли позволить себе такого, они сделали мне прививку от пошлости. И я горжусь, что у меня не было пошлости, хамства, не было порнухи, не было чернухи. Я бы не хотел поддержать здесь гениального композитора… разные сферы. Эстрада и театр… нам не по дороге.

 

 

"Я не хочу, чтобы ко мне ходили в кедах"

 

— Театр работает для зрителя, а зритель, он ведь меняется, становится моложе. И ему, возможно, уже не нужны классические постановки. Даже внешне зал уже выглядит не так. Сейчас почти не увидишь людей, которые приходят в театр со сменной обувью, все больше тех, кто приходит в джинсах и в кедах, это уже совсем другая культура публики.

— Я готов потерять еще пять человек в зрительном зале, но я не хочу, чтобы ко мне ходили в кедах, чтобы была эта вольница. Не надо ходить в театр небрежным, невнятным. Это не базар и не барахолка! Потому что рядом придешь ты — аромат духов, красивое платье, сменная обувь. Почему ты или я должны рядом ощущать пот, запах, балаган?

 

— Есть еще одна беда – телефоны.

 

— Это катастрофа! Можно было поставить заглушки... но у нас зал на тысячу мест, чтобы его заглушить, нужные серьезные деньги, а их нет. Я школьников не пускал в театр 15 лет, памятуя, как они вели себя в 80-ые и 90-ые года, когда заходят классом. Это бесконечный ор, это же ледовое побоище! Когда я был артистом, выходил на сцену и думал: "Господи, освободи меня от этого!"

 

 

— Сегодня другие школьники?

 

— Да, другие! Я смотрю на свою дочь, которой шестнадцатый год, и она другая. Появилась потребность в театральном искусстве. Она всегда была, но что-то исходит из них, ведь они думают, что проще "Анну Каренину" посмотреть на сцене, чем прочитать. Это серьезная ошибка, пройдут годы, им станет чуть-чуть больше, чем 35, они начнут читать "Анну Каренину" и говорить: "О, Господи, какое величие!"

 

"Я пошел в депутаты от отчаяния"

 

— Вы сейчас весьма существенно влияете на политику в области культуры в нашем крае, но всегда подчеркиваете, что без поддержки властей невозможно.

 

— Я сейчас ринулся везде, где есть возможность — экспертный совет, в котором состою, общественная палата. Я в общественной палате по протекции Владимира Миклушевского, и я благодарен за это, надо уметь быть благодарным. Думаю, что твой муж там тоже по высокой протекции. Я иду во все эти вещи, потому что невозможно быть отделенным. Я везде стал декларировать тему, которая мне кажется сейчас чрезвычайно важной, – меценатство и спонсорство. Мне кажется, что государство уже долгие годы эту тему муссирует, но нет времени. А это очень важный вопрос и документ, закон о театре, о спонсорстве, о меценатстве. Я понимаю, что завтра это не произойдет, но не делать этого нельзя, и не думать тоже нельзя.

 

— То есть по-булгаковски, "ни у кого ничего не просите", не получается?

 

— Получается, потому что просить бессмысленно. Булгаков жил в другие времена, когда было больше человеческой значимости, гордых и благородных людей, воспитанных, начитанных. Все это снова возвращается, но не так быстро.

 

— В "Мастере и Маргарите", которую вы ставили, есть мысль, что художник от бога, а власть от дьявола. Зачем художники идут во власть? Зачем вы пошли в депутаты?

 

— От отчаяния. Все, о чем я говорю, требует вмешательства, хотя бы слова, чтобы внести резонанс в то благополучие, которое присутствует и забывает говорить о культуре, о театре, о музеях, о галереях. Я в общественной палате, и я там по протекции Владимира Миклушевского, и надо уметь быть благодарным. Думаю, что твой муж там тоже по высокой протекции. Я иду во все эти вещи, потому что невозможно быть отделенным.

 

Я когда в первой думе заседал, я так громко что-то обсуждал, а мне говорят: "Тут вам не театр, не представление". А я одним словом ответил, которое вызвало потом смех. Я тогда подумал, что вот, живые люди сидят, умеют слушать.

 

Трудна жизнь и доля людей, которые идут во власть не с целью личного благополучия, корысти или лоббирования. Нельзя, чтобы политическая история и органы власти были отделены от людей. Я хочу иметь право голоса там, где решается вопрос о благополучии зрителей, которые приходят в зрительный зал, и артистов, которые каждый вечер выходят на сцену.

 

" Я ревнивый!"

 

— Есть такая теория. Чем дальше человек продвигается в своем профессиональном и духовном развитии, тем меньше равных ему людей остается рядом. Если представить этот путь в виде горы, то у подножия всегда людно, а наверху, наверное, вообще одиноко. И важно на этом пути встречать тех, кто масштабнее тебя. Например, для меня каждый разговор с вами — глоток чистого воздуха. А у вас, наверное, в жизни очень мало людей, которые больше чем вы?

 

—Во-первых, я еще не поднялся до той горы, что соприкасается с облаками, во-вторых, да, у тебя становится все меньше друзей. Как меньше — их вообще нет. Но! Есть кое-что… Когда я захожу в кабинет в своем доме, я вижу там Гурчеко, Джигарханяна, Катрин Денев... Это не для демонстрации того, что я имел возможность с ними быть. Все это пустое! Встречи с Гурченко или Басилашвили — это уже богатство, которое не позволит подниматься и думать о себе больше, чем ты есть на самом деле. Надо все время этот круг людей сохранять и поддерживать.

 

— Когда я ставил "Поминальную молитву", там есть такие слова: "Похороните меня на самом бедном кладбище, чтобы моя богатая могила украшала могилы тех, кто сделал меня великим". Не надо хитрить, извиваться, кокетничать, занимать то, что тебе не положено.

 

Человеку надо быть человеком, оставаясь на этой грешной земле, которая тебя питает, сохраняет. Твое сознание обогащено встречами и артистами, которых ты любишь. Это та любовь, когда ты смотришь на любимую, когда разговариваешь со своей дочерью, когда ты ревнуешь к школе, когда артистов театра ревнуешь к режиссерам, которые приходят и здесь работают.

 

Надо просто не лгать, надо стараться, особенно когда тебе уже за 40, как мне. Надо чрезвычайно ценить божий дар, который передан людям, а ты тоже поддержал, сохранил и продлил его. Вещи банальные, но надо уметь сказать — я люблю, я помогу, услышь, откликнись.

 

— Как сложно иногда бывает сказать "я люблю"…

 

— Да, сказать "я не люблю" — проще, это как выстрелить, наверное. Здесь нет философии. Я очень сильно разочарован временными книжками, которые заполняют книжные магазины, все эти бесконечные телевизионные программы. Это телевизионная пустота, которая даже не может стать черным квадратом Малевича. И эта пустота и поощряется, и поддерживается. И когда говорят – это пройдет. Да когда же оно наконец-то пройдет? Это для меня разорение, это желание сказать "не люблю".

 

 

 

— Сильно изменилось не только телевидение и литература, театр ведь тоже изменился. Вы следите за этими изменениями? Что вы видели, например, из последних постановок в Москве?

 

— Я в театры в Москве не хожу. Это совершенно неправильно может, но мой любимый театр — Ленком, откуда ушли Янковский, Абдулов, Леонов, Пельтцер. Это был лучший театр. Я не могу забыть спектакли Эфроса, я очень ревную современный театр к спектаклям Эфроса, Товстоногова. Никто не подарил из них впечатление столь же значительное, которое я получил 30-40 лет назад. Я невежественный человек в отношении театров Москвы.

 

Я не могу ходить в театры, где билеты стоят 15 тысяч рублей. Не то чтобы я не могу купить, я не люблю там, где модно. Я и так знаю всех людей, которые там служат — от директоров до актеров. Я ревностно отношусь к работам Богомолова или Кирилла Серебренникова. Школа и увиденное ранее, столь значительны, что я не могу переступить и изменить им. Я – ревнивый. Это не только спектакли, это целая школа мастерства актера, школа проживания.

 

 

— Получается, в театральном искусстве вы не видите преемников Эфроса и Товстоногова. Но ушли и великие кинорежиссеры советского периода – Бондарчук, Гайдай, Тарковский. А этот Новый год мы встретим, как обычно с "Иронией судьбы", но впервые без Рязанова. Кто приходит в киноискусство сейчас, есть ли новая смена в кино?

 

— Я продолжу быть консерватором и ретроградом. Я не увидел еще что-то более значительное, чем то, что создало поколение режиссеров 50-60-70-80-х годов. Я не увидел, хотя отсматриваю по 300 фильмов каждый год в процессе подготовки к кинофестивалю, чем вызываю диссонанс у наших отборщиков, когда лезу к ним со своим видением.

 

— Представьте, у вас безграничные возможности, вы можете сделать все, что угодно и точно знаете, что получится, но сделать можно только одну вещь. Что это будет?

 

Если бы была возможность вернуть то время и ту эпоху театра и искусства в сегодняшний день… я говорю о людях, это был бы самый большой подарок для меня, потому что каждый, кто сейчас проживает свой путь в театре или кино, не начинали бы с чистого листа. Это самое дорогое, что хотелось бы сохранить. Не быть манкуртами, не быть беспамятными людьми. Все.