1 ноября Театр отмечает 60-летие своего ведущего актера, народного артиста России Александра Петровича Славского. Предлагаем вниманию театралов эссе А.Брюханова, любящего и знающего Театр, о замечательном мастере сцены.

 

    На театре  происходят вещи, подчас  не объяснимые. К примеру,  в 2015 году  исполняется двадцать лет спектаклю «Иванов», созданному по пьесе  А.П. Чехова и до сих пор идущему на сцене театра. Поставленный  режиссером Е. Звеняцким в 1995 году, он не был рассчитан на столь  длительную сценическую жизнь.

 

   Чехова сегодня ставят так, что  его сценические создания какое–то время спустя,  сами собой  сходят на нет. Почему так происходит?  Ответ прост. Из чеховского текста всякий раз  извлекается некий актуальный смысл – очень коротенький, работающий  на тему дня. И как только эта самая тема дня перестает быть актуальной, очередной театральный  Чехов приказывает долго жить. За исчерпанностью. За ненадобностью.

 

   Однако, в  «Иванова», надолго поселившегося  на сцене Приморского академического театра им. М. Горького, видимо, была заложена  некая  «художественная»  прочность, которая и обеспечила ему столь завидное сценическое долголетие. Что это за «художественная» прочность,  и какова ее суть, думаю, не сможет ответить ни постановщик, ни его артисты, ни самый опытный и проницательный театральный критик. Поскольку «тайна сия велика есть»…

 

   С этим можно соглашаться или не соглашаться, но то, что к тайне этой причастен исполнитель заглавной роли Александр Славский, сомнений не вызывает. Его Иванов –  часть этой тайны. Может быть, самая притягательная ее часть.  Славский  играет Иванова, охватывая всего Чехова. Всю чеховскую мысль о человеке. И потому главной, смыслообразующей фразой, объясняющей нам  чеховского героя,   становится  вот эта: «Земля моя глядит на меня, как сирота»… Идей нет. Душа пуста. Жить не для  чего.

 

  Правда, тогда на премьере и на первых спектаклях интонация у этих слов была иной. Не такой безнадежной. Артист  был молод.  Быстро вышел в «премьеры». Справедливости ради нужно сказать, что и до «Иванова»  Славским  было сыграно много чего. Главным образом, на сцене драматического театра в Комсомольске–на Амуре. Это 1979–1985 годы. Список  ролей, сыгранных в «городе на заре»,  открывался  Раскольниковым в «Преступлении и наказании».  Его Раскольников был  мечен метой  охватившего его кромешного, тотального  одиночества.  Он один в мире.  Ожесточившийся. И раскаявшийся, и не раскаявшийся. Но если бы он начал искать человека для духовного сближения с ним, он нашел бы его не в Соне. А в людях, близких к кругу «русских мальчиков», изображенных Ф.М. Достоевским  в «Бесах»…

 

   На сцену Приморского  драматического театра им. М. Горького Александр Славский, (а распределится  он  в этот театр в 1977 году, по окончании ДВПИИ, и отработает в нем два сезона)   вернется в 1985 году. Он обратит на себя внимание крошечной ролью Егорушки в «Самоубийце» Н. Эрдмана (1988). Егорушка, родной, единокровный брат булгаковского Шарикова, талантливо проиллюстрирует  одну из основных тем спектакля -  тему торжества «грядущего хама». Торжества  хамства. Идеологического  и бытового, коммунального.

 

  Но даже после этого блестящего эпизода  артист Славский   лично для меня  еще долгие годы  будет оставаться «вещью в себе». Уже будут сыграны:   без меры романтизированный «сукин сын» Молдаванки  Беня Крик («Биндюжник и король» по И. Бабелю (1989).  И  молодой Клавдий, выглядевший   сверстником своего племянника, принца Датского («Гамлет» В.Шекспира. 1991) – такой же рефлексирующий, мучающийся содеянным. И трагифарсовый  Георгий Стибелев  («Екатерина Ивановна» Л. Андреева. 1996),  и сыгранный чуть–чуть «под Мастроянни» антрепренер  местной театральной труппы Антонио Булгарелли («Мафиози»,1997). Постановка Юлия Гриншпуна). И тот же  Иванов… Спектакль будет показан  в американском городе Сан–Диего. Его сыграют,  как экспортный товар  первой свежести (березы, лики святых, белые одежды героев). То, что Иванов у Славского будет  пока эскизом. Наброском к сегодняшнему  Иванову – последнему  интеллигенту в нашей, раздираемой противоречиями  России – американцы не поймут. Пресса напишет о тонкой и выразительной игре Александра Славского, и  о самом спектакле, который показался рецензенту, похожим на белый сон о России…

 

   К 1994 году, когда  артист получит свое первое звание - Заслуженного   артиста  РФ,  его послужной список  будет выглядеть  весьма внушительно. А ощущение, что он все еще некая  «вещь в себе»  не проходило. Должно было  что–то произойти. Какой–то прыжок из кулис. Какое-то выкрикнутое  в сердцах слово, которое  прорвет, наконец,  в артисте эту  оболочку «вещи в себе». Оно прозвучит, это слово. Им   станет пушкинская реплика: «Точно ли царевича сгубил Борис?»  В артисте Славском она  отзовется  какой–то новой искренностью, новой подлинностью. Словно бы полыхнет вспышка, которая по–новому  высветит   его актерскую суть…

 

   Годунов. Первый не из Рюриковичей самодержец!  В этом, затканном в золоченую православную парчу  спектакле артист  примерял на себя шапку Мономаха, и руки у него дрожали так, что  можно было почувствовать дрожь далекой истории. Сияние трона перебивалось сиянием васильковых глаз убиенного царевича  Димитрия, и потому жизнь Бориса превращалась в муку. Поставленный на приморской сцене в год  200-летия  юбилея поэта (1999), спектакль «Борис Годунов» и был  спектаклем о муках монаршей совести. Он повествовал сразу о двух Борисах. Один  поднимал  руку на ребенка. Другой – тот, что  из нашей современной истории - отдавал приказ  стрелять в  не покорившийся ему  Верховный  Совет.

 

  Пушкинский персонаж  двоился. Ассоциации, прямее не придумать. Годунов был сыгран артистом с  «пристрастной» мыслью. Или лучше сказать, с «пристрастным сердцем». Не знаю, чего  тут было больше: пристрастной мысли или пристрастного  сердца, но пушкинский Годунов раскрыл артиста во всей полноте его  актерского облика. Он   больше не воспринимался  «вещью в себе». После Бориса в каждой своей роли артист   выходил на сцену с ощущением этого нового, усвоенного им  театрального опыта…

 

   Вот Менахем Мендель в «Поминальной молитве» Гр. Горина, 2000, постановка Е. Звеняцкого. Какой  он, однако, пройдоха, этот Менахем! И какой  техникой  искусства владеет артист!  Откуда столько характерности? Столько чаплинской  пластики? И чаплинской любви к человеку? Из какого немого кинематографа явился к нам этот его персонаж? Этот смешной, суетливый, маленький  еврейский  человечек с  печальными мыслями, которые  он скрывает от близких ему людей. Прячет. Глубоко закапывает в себе, словно бы скорбный иудейский пятак на черный день.

 

   Ух, как прошелся   по этой роли  артист! Гоголем. А вот в настоящем Гоголе, его всегда актуальном «Ревизоре», который на сцене приморской драмы был переименован  в «Инкогнито из Петербурга» -  увы, только повторение того, что было наработано в «Поминальной молитве». Досадно: актерская техника не знает пределов, но расходуется впустую. Хлестаков Александра Славского – это всего лишь сумма блестящих приемов. Как и сам этот шумный, изобретательный спектакль, в котором  человеческое,  гоголевское, увы, расслышано не было. Театр переписал Гоголя, упростив  его, нахлобучив  на него  шутовской колпак, выхолостив его суть.

 

 В Хлестакове, которого играл Славский, полной мерой давал себя знать Булгаков. Все российское захолустье,  все его «держиморды» и «кувшинные рыла» словно бы явились в спектакль шумной свитой, напоминающей окружение  другого инкогнито–из той самой  преисподней, в которой хозяйничает Воланд,  и в муках совести заходится пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

 

  Приморской сцены Булгаков и его «поэма» «Мастер и Маргарита»  (1992), разумеется, не минуют. Спектакль, поставленный Е. Звеняцким, будет играться в два вечера. Подробно–подробно, как алфавит. О том, как разобрался театр в  тексте  гениального романа и разобрался ли, будет написано много. Как и об исполнителе роли Понтия Пилата – Александре Славском. Артист, похоже, останется доволен  проделанной работой. Его Понтий – несокрушим, как пирамида Хеопса, и столь же загадочен. Но в своей «ближневосточной» хандре он  удивительным образом напомнит   русского помещика  Николая Алексеевича Иванова. Иванов теперь будет давать о себе знать в любой роли артиста, при условии, что  роль эта   основана  на чувстве глубокого, искреннего сочувствия  к человеку.

 

  Как, к примеру, одна из последних ролей, сыгранных артистом -  роль   американского миллионера Стивена, героя  мелодрамы Г. Слуцки и  С. Бодрова – старшего «Бумажный брак». На сцене  театра  им. М. Горького эта пьеса идет  под названием «Жена. Любовница. Сиделка». У героя  Славского - та  же  болезнь совести, болезнь разочарования и тоски, и как трагическое следствие - добровольный уход  из жизни.

 

   Народный артист РФ А.  Славский  родился в Артеме. Вместе со своим не менее знаменитым земляком, заслуженным художником РФ  Сергеем Черкасовым, он – общественное достояние этого города. Артист  родился в большой шахтерской семье. Разговоров о театре он не помнит. Говорили все больше о забое, об угольных комбайнах, открытой выработке. Почему сцена?  Артист и сейчас бессилен что–либо объяснить. Он и в театре–то, пока жил в Артеме, побывал всего один раз. Побывал, и что говорится, запал. В институте мастером его курса был  Евгений Михайлович Шальников. Матерый актерище. Фальстаф на сцене и в жизни. Все лучшее, что у него было, Шальников вложил  в своего  ученика. Все дурное – тоже. Славский – его порождение. Он и «чудит», случается,  так же, как чудил его мэтр. А уж «чудить», «срываться» Евгений Михайлович был большой мастак.

 

  У Славского этого тоже хватает. Газеты пишут о его вздорном характере, его  ссорах с прессой. Но разве обо всем этом вспоминаешь, когда на сцене  его Иванов? Когда ты видишь перед собой человека, у которого сейчас  в с е  решается? Жить ему или не жить? И ты захвачен только этим. Только это  подлинно. И ничто другое…

 

 

                                                                                                  А.Брюханов